Отец порет дочь ремнем

08.12.2019 0 Автор admin

Ситуация, когда у многодетных родителей изъяли из семьи 9 детей из-за применения физических наказаний, вызвала большую дискуссию. Одни защищают право семьи воспитывать ремнем, другие категорически против таких методов.

Наша читательница Маргарита вспоминает, как наказывали ее и к чему это привело.

Меня и сестру били регулярно. Вспоминаю как мы, заплаканные, клялись друг другу, что никогда не будем бить своих детей. А еще обсуждали, как вырастем, выйдем замуж и наши мужья отлупят папу. Ну, это когда совсем маленькими были…

Помню, что наказывали так лет с четырех точно. Били за тройки и четверки, не сложенные вещи в комнате, замечания в дневнике, опоздания домой больше чем за 20 минут. Бил папа. Чаще ремнем, иногда скрученным полотенцем или шнуром от телефона. Он бил спокойно, никакой истерики и криков. Командовал: «Ложись!» — и начинал лупить.

Если отец с работы приходил поздно вечером, когда мы уже были в кроватях, а мама докладывала, что у меня тройки, «специально» грязное платье и я ее достала, «лыпаю глазами как корова, когда она меня учит!», он спокойно говорил: «Спи, наказание будет завтра». Назавтра, когда я возвращалась из школы, нужно было ложиться на диван и терпеть.

Бил всегда примерно одинаково, ударов 5. До серьезных синяков или гематом там не доходило.

Мать в это время спокойно продолжала заниматься своими делами. Например, развешивала белье на балконе. Потом выйдет, головой махнет: «Ну что, получила?»

Иногда я почти не плакала. А сестра всегда визжала от ужаса. Иногда отец меня бил, а она стояла, ждала своей очереди. Тогда мать могла ей еще затрещину отвесить со словами: «Рано плачешь!»

По дороге из школы в день экзекуции я хотела, чтобы меня сбила машина. Несколько раз пыталась под нее броситься. Когда маленькая была, очень обидно было и страшно. Маму я не любила, мне кажется, и она меня. А папу боялась. Ладошки почти всегда становились липкими, когда он домой приходил.

В школе я готова была ползать на коленях, только бы не ставили троек. Для взрослых со стороны мы были идеальной семьей, наверное. В походы семьями ходили. Я так боялась что-то не так сделать, что чуть не утопилась однажды. Полоскала майки, одна уплыла, я за ней, а ногу свело судорогой. Я кричать боялась. Мысль была, что отлупят при всех. Или что ждать до конца похода, а потом получу дома.

В 17 лет я уехала из дома учиться в другой город. Там и осталась. Но только когда вышла замуж в 30 лет, почувствовала, что приезжаю к родителям с мужем и никого не боюсь.

Разговаривала с родителями: зачем вы это делали? Ведь я не творила ничего ужасного, обычные вещи какие-то. Мать ответила, что ничего особенно они со мной и не делали, наказывали за дело и несильно, зато человеком выросла. Что все воспоминания о побоях минимум раз в неделю я придумала. Хорошо, если раз в месяц. Отец сказал, что «разве ж это лупил, так, для дисциплины…» Вот если б были парни, драл бы их нормально.

То есть ни в чем виноватыми они себя не чувствуют. Мы долго общались ровно. Пару раз в год приезжала с детьми, семейный стол, фотографии.

Но когда дочке 5 лет было, она по комнатам у них бегала, все успокоиться не могла, разыгралась с двоюродными, и мать моя вдруг отцу говорит: «А ну-ка, дед, бери ремень, научишь. Наши так не носились!» У меня аж руки задрожали. Все вспомнилось, этот диван — он у них до сих пор — лицо в подушку, как в животе все крутило, как вставала с дрожащими ногами и плелась в комнату. И я заорала: «Только тронь!» И отбросила мать к стенке. Я толкнула ее со всей силы, на отца наорала. Жуткая ситуация, все перепугались, муж успокаивал, держал меня силой, уехали мы тогда быстро. Я написала им эсэмэску, что общаться не хочу. Но потом как-то успокоились, через год стали созваниваться. Мать таким нежным голосом: «Ну что ты доченька, никто бы твою Катю не бил…»

А я иногда ловлю себя на страшной мысли, когда они совсем старыми будут, не захочется ли мне подойти и треснуть хорошенько. С размаху так. Надеюсь, что нет.

Папина дочка…

…….. … Когда они встретились, казалось, что высоко в небе гудят струны рвущихся нервов. Лысоватый, в неловко сидящем штатском костюме, рукава рубашки не закрывали густых наколок, мужик лет сорока нервно тискал в кулаке ручку толстого портфеля с нажитым на зоне барахлом. На автобусной остановке, также тиская в руке носовой платок, натянутой стрункой замерла девушка. Минута взглядов тянулась годами, в которых вместились восемь лет без отца и восемь лет без воли, годы одиночества после ушедшей на сторону матери и годы колючей проволоки с лаем овчарок…
……..И шагнули друг к другу первыми. Оба. Как по команде. И заметили эту одновременность, что всколыхнулась в душе испуганной радостью, и не стали прятать радость, и ее руки обвили шею отца :
— Па-апка… Папочка… Никуда, никогда больше не уйдешь !
……..Истосковался мужик по хорошей работе : с утра до ночи пилил-клеил-стучал, за две недели затрапезную квартиру в игрушку превратил. Приглашения пошли, заказы — через месяц приосанился, словно на зуб настоящей жизни попробовал. А Светка ? Светка за месяц из подростка зрелой девкой стала : платье на груди рвется, ноги ровные, взглядом по ним вверх — и округлые, тугие булки крепенького зада в трусиках, словно в темнице…
……..Ей шестнадцать, ему сорок, и для двоих — словно вся в жизнь впереди. Он эту жизнь с изнанки видел, потому и берег своего Светика, пуще глаза берег. И учил жизни — как умел, как мог, и как сама Светик попросила…
………..На третий день, когда уж и слезы радости подсохли, и крепкий хмелек от воли в голове прошел, тихим и уютным домашним вечерком дочка обняла его сзади за шею, ткнулась носом в коротко остриженный ерш седоватых волос :
— Па-ап… Хочешь, я тебе большую-большую тайну скажу ? Только она очень серьезная и ты, пожалуйста, не смейся…
— Если серьезная, то лучше не говори. Лишний язык по жизни — беда.
— Это про тебя тайна.
— Тогда говори.
— Я о тебе мечтала. Много лет. И я знала, что когда ты придешь, будешь меня от всего защищать. Но зато будешь меня воспитывать, ну, как отец. Понял ?
— Пока нет, — серьезно ответил он, чувствуя, что и дочка вовсе не детский лепет несет, — Говори в открытую, Светик, между своими напрямки давай.
— Хорошо, буду в открытую. Па-ап, ты это… В-общем…
— Ну-ка, не мямли !
Светик коротко вздохнула, плотнее прижалась к нему и медленно, с расстановкой, произнесла :
— Я хочу, чтобы ты меня порол. Чтобы за все наказывал — строго и сильно. А я у тебя буду послушная и терпеливая…
Пауза показалась ей вечностью. Она даже сжалась в ожидании насмешки или отказа. Но он оказался понятливым папой :
— Может, ты и права. Ладно, дочка — буду тебя наказывать, как положено. А не забоишся порки ?
Она молча помотала головой, все теснее прижимаясь к его плечам. Потом еще раз вздохнула :
— Я столько мечтала о твоей руке, о строгости… И загадала себе — если ты меня выпорешь, значит, вернулся навсегда.
— Даже так ? — он покачал головой. — Значит, и впрямь по-серьезному. Ну и я по-серьезному : от слов своих не отступлю.
Светка еще раз тиснула руками его плечи, потом резко отстранилась, но ладонями удержала его голову, чтобы он пока не поворачивался. Не дрогнувшей рукой отец налил себе полстакана водки, слыша за спиной такие понятные, но уже почти забытые звуки : шорох расстегнутых пуговиц, шелест домашнего халатика, который вдруг появился в поле его зрения, аккуратно перевесившись через спинку соседнего стула. Потом глухой шлепок выложенного на стол, возле его руки, широкого кожаного ремня с двумя рядами окантованных медью дырочек. Сверху халатика лег черный простенький лифчик — и как-то не к месту подумалось : надо Светику чего поприличнее купить. Как доярка ходит…
Он не оборачивался, ожидая, что еще сделает или скажет дочка. Слегка охрипшим от волнения голосом она спросила :
— У нас в спальне есть скамейка. Мне на нее ложится ?
Отрицательно качнул головой :
— На скамейке, Светик, это если розгами. А под ремень… Давай на кушетку.
Тихо вздохнули старые пружины. Теперь можно было обернуться. Отец взял со стола уложенный дочкой ремень, негромко сказал : — В другой раз подавать будешь в руки. Или ремень, или розгу, или чего там еще приговорим. Запомнила ? — И подошел к кушетке.
……..Света лежала лицом вниз, вытянушись в струнку и уткнув лицо в скрещенные впереди руки. Очень хороша была фигурка девушки, налитая юной красотой и крепостью. Только одна красота скрывалась : бедра Светы туго обняли синие трусики…
Он сам почувствовал, как предательски дрогнул голос :
— Ты бы еще шубу надела.
Девушка, едва приподняв голову, негромко ответила :
— Я знаю, что секут… голую. Я так легла, потому что… Сними их сам !
Молча наклонился, молча взялся жесткими пальцами за тонкую ткань. Словно сам себе проговорил : — Такой ерунды моя дочка носить не будет… — и одним движением просто порвал трусики, отбросил в сторону клочья ткани, выпуская на свободу налитые полушария крепкого, уже по-настоящему женского зада. По-хозяйски огладил тело от шеи до колен, пришлепнул ладонью по попе…
— Красивая ты выросла, Светик !
Под ладонью дрогнули горячие бедра :
— Я для тебя росла ! Не ласкай пока, папка, наказывай ! Ну же, бей меня ! Бей !
………..И он поднял ремень. Коротко жахнула по голому телу тяжелая полоса, так же коротко и сильно дрогнули напряженные ноги. Света приподняла лопатки, напряглась еще сильнее, но негромко и властно прозвучали его слова :
— Не бойся, Светик. Лежи ровно…
— Я не боюсь. Бей сильнее ! Бей меня !
Вот теперь, со второго удара, он действительно начал ее бить… Ремень тяжело врубался в тело, печатал широкие полосы, выбивал из груди девушки короткие трудные стоны :
— М-м…М-м…
Она круто вскидывала зад, била ногами и все сильней изгибалась в стороны : ремень хлестал с такой силой, что медные колечки на отверстиях ровными линиями рисовались на каждой широкой полосе удара…
……..После двадцати полновесных тяжелых ремней он хрипло выдохнул :
— Ну как, дочка ? Не сладко, когда ремнем по голеньким булочкам ?
— От тебя — нормально… — прерывающимся голосом ответила девушка, — только ты всегда будь… строгий…
— Я свое слово держу, Светик. А теперь — на память, чтоб знала, как оно не только по задним булкам. Готова ?
— Да…
— А вот так оно будет по спинке ! — трижды подряд хлестко и сочно уложил тяжелый ремень на вздрагивающее тело…
— А вот так — по плечикам ! — хлещет по лопаткам, оставляя жаркие полосы.
— А вот будет по ляжечкам ! — и Светка, мучительно охая, судорожно дергается от ударов по ляжкам…
Закончив «ознакомительную» порку, мужик несильно пришлепнул ладонью по горячим от ремня половинкам :
— Запомнила ?
— Запомнила. Больней всего, когда по плечам.
— Это потому, что ремень с медяшками, и бьет этими медяшками по лопаткам. А вот если наказывать розгой, то больней всего по спине будет. Ладно, вперед зарекаться не будем.
……..На третий день после этого Света нашла у себя в спальне аккуратно перевязанный пакет. В нем оказались гарнитуры очень красивого и явно дорогого белья. Неловко смутившись от бурных проявлений девичьего восторга, отец оправдывался : — В таких задрипанных трусах тогда легла… Не может мой Светик в плохом ходить !
— Можно я прямо сейчас примерю ?
— А в чем проблема ? Красуйся, для того и куплено !
Еще через пять минут она снова повисла у него на шее, болтая ногами : кружевное белье не просто «сидело» на ладной девичьей фигурке, а делало из нее настоящую кооролеву красоты, и Светка это мгновенно поняла всем своим женским существом. По очереди она примерила все комплекты, то и дело мелькая то в спальню, то в зал переодеваться.
……..Мужик с нескрываемым удовольствием оглядывал дочку в каждом новом гарнитуре : вот этот, черный, плотно и красиво облегает бедра, вот этот небесно- голубой чашами подымает налитые груди. А вот этот… Ну, этот просто все напрочь открывает : ниточка на сосках, крошечный лоскуточек на лобке и ниточка на талии. Светка провела ладонями по телу, повернулась кругом, потом еще раз, прошлась по комнате и то-ли смущенно, то-ли восторженно сказала :
— Па-ап, я в нем… Хуже, чем совсем голая !
— Ну почему — хуже ? Такую красу прятать — грех. Ты только, того… На мелочи ее не разменивай ! Краса уйдет, у разбитого корыта и останешся, если по-уму не жить !
Света минутку молчала, потом откинула с лица рассыпавшуюся волну волос и серьезно ответила :
— Не разменяю. Ни по мелочам, ни по крупному… Ты только научи меня жить, по всем статьям научи…
— Научу, дочка. Это как бог свят, научу. Однако… однако это трудно, Светик. Чтобы круто жить, надо поначалу в такой грязи изваляться, через такие муки пройти, что ты пока и не зарекайся. Жизнь покажет, что к чему.
— А пусть начнет показывать… вот прямо сейчас ! Если через тебя покажет, то вот прямо сейчас, или когда угодно и как угодно ! Только чтоб без пустых обещаний и на полном серьезе !
Он передернул плечами, на минуту задумался, потом кивнул головой :
— Будь по-твоему. Точней, уже по-нашему. Только не гони лошадей — насчет «прямо сейчас», всякому овощу свой фрукт…
© 2002 A-Vicing

Читать онлайн «Сборник рассказов о порке» — RuLit — Страница 20

И вся эта боль будет иметь огромный смысл? После того, как она будет высечена директором, словно школьница, даже если бы никто не знал об этом – они с ним должны были когда-либо вернуться к прежним отношениям? Бедная Линда представила себе, как будет краснеть каждый раз при встрече с мистером Престоном впоследствии – ведь он и она всегда будут помнить о том, как он драл ее подобно непослушной маленькой девочке! Зная некоторые психологические символы, мисс Чарлтон подумала, что он может понять эту ситуацию как сексуальную…

Несмотря на эти и другие мысли, Линда в конечном счете заснула. На следующее утро она вскочила раньше, чем обычно – с тем, чтобы, чтобы увидеть мистера Престона перед уроками.

В кабинете первой вещью, о которой спросил Колин Престон, было то, хочет ли все еще Линда получить розги как альтернативу увольнению.

– Да, Мистер Престон. Я думала об этом всю ночь. Я знаю, будет больно… но я заслуживаю, чтобы быть наказанной. Я хочу остаться учителем.

– Та-а-ак… В этих необычных обстоятельствах я сделал некоторые приготовления. Я даю вам два письменных соглашения для вашей подписи. Но прежде, чем я отдал их вам, хочу спросить: вы когда-либо получали розги, когда учились в школе?

Заметно смутясь, Линда ответила:

– Нет, в моей школе не было розги. Но я однажды получила от учительницы в гимнастическом зале тапочком по попе, а когда я была непослушной дома, моя мать шлепала меня щеткой для волос.

Мистер Престон улыбнулся:

– Хорошо, Линда. Ваши учительница и мама ничему вас не научили, но это поправимо. Я могу гарантировать вам, что розга является очень серьезным инструментом наказания. В отличие от тапочка и щетки, она существует уже тысячи лет специально для наказания непослушных задов. И в моих руках, по крайней мере, она доставляет столько боли, что ее воспитательный эффект просто замечателен.

Линда представила себе этот эффект и заизвивалась от стыда, стоя перед столом директора, но потом кивнула головой:

– Я знаю, что розга ранит, но мне больше хотелось бы иметь раны, чем отказываться от преподавания.

– Хорошо, Линда. Раз вы понимаете, что это наказание, что мы не играем в игры… – он взял лист бумаги, взял шариковую ручку и передал их Линде. – Вы увидите, что этот документ устанавливает, что вы сделали. В нем вы сообщаете, что вы согласны уволиться. Если то, что я вас выпорол, когда-либо станет известным, вы будете уволены согласно этому документу.

Линда подписала бумагу без комментариев и передала назад. Мистер Престон отдал ей другой лист.

– А вот этот документ, скорее всего, никто никогда не увидит. Просто он нужен на случай, если о вашей порке узнает мир. Я хочу, чтобы всем было ясно, что эти розги были вашей идеей.

Линда взглянула на эту бумагу, прежде чем подписать – и захлопала глазами в ужасе. Она гласила следующее:

«Я, Линда Чарлтон, предлагаю, чтобы мистер Престон, директор школы Редмонт, использовал для меня розгу как дисциплинарное наказание. Тем самым я соглашаюсь, чтобы он шестнадцать раз сильно ударил меня по моему обнаженному заду.

Подпись…

Дата…»

– О, пожалуйста, не по обнаженному! И не шестнадцать! Это слишком много, я не смогу выдержать это!

– Я не вхожу в согласование со школьниками или школьницами, – неожиданно резко ответил директор, – сколько ударов им следует получить! И с вами не буду советоваться! Вы будете высечены по голому заду. С одной стороны, чтобы я не прилагал лишних усилий, чтобы произвести необходимый эффект, а главным образом – для того, чтобы вам стало стыдно. Когда я секу учеников, то все знают об этом – мальчики или девочки в классах видят красные полоски друг у друга на ногах или наблюдают друг за другом каждый раз, когда садятся, чтобы увидеть, больно ли им. Этот элемент будет пропущен – не могу же я выставить вас на посмешище. Хорошо, пусть никто не знает, что вы высечены. Но элемент стыда необходим, так что – розги по голому заду.

Линда сглотнула, представив на секунду, как ученики смотрят и видят полоски на ее голых ногах…

– И шестнадцать – это не слишком много, – продолжал директор. – В прошлом году миссис Лонгворт дал девочке Шерил Уоткинс двенадцать ударов розгой за курение и за продажу сигарет младшим девочкам. Она на пять лет моложе вас, ее зад намного меньше по размеру, но ничего, она прекрасно перенесла это наказание. И вы перенесете. А если нет – вы можете предпочесть увольнение после любого количества ударов: после пяти, десяти, даже пятнадцати. Вы должны понять, что ваш единственный способ остаться в этой школе – подставить обнаженный зад под шестнадцать розог. Вы подписываете – или я объявляю о вашем увольнении на совете школы? Он начнется через три минуты!

Линда видела, что споры были бесплодными. Нетвердой рукой она молча подписала свое имя под бумагой. Мистер Престон взял подписанные бумаги и запер их в ящике своего стола.

– Вы придете ко мне в десять часов вечера, – сказал директор учительнице истории. – В это время большинство учеников будет уже в кровати или в комнатах для отдыха на другой стороне школы. Вы скажете всем, что будете работать допоздна.

Девушка кивнула.

– Как только вы войдете в мой кабинет вечером, – твердо сказал Престон, – вы будете вести себя как непослушная школьница, присланная для наказания. Вы будете называть меня только «сэр», как это делают ученики. Любое неуважение – и вы заработаете дополнительные удары.

Линда сделала над собой усилие, чтобы сконцентрироваться на работе в этот день. Она не хотела, чтобы каждый, кто видел ее, что-либо подозревал. По горькому совпадению, ее первым классом в этот день был тот, в котором учился Дерек Ньюман. Мальчик был более подавленным, чем обычно. Он, очевидно, еще не полностью избавился от боли, вызванной последними розгами – он извивался и извивался на своем месте в течение всего урока, пытаясь найти позу, в которой он мог бы посидеть. Линда чувствовала жалость к небольшому бедному задику мальчика, который уже чувствовал то, что она сама должна была почувствовать через несколько часов…

Через двадцать минут Дерек снова заерзал на лавке и сел неудачно. Его перемещение неумышленно закончилось нажатием на наиболее болезненную часть его зада. Он заскрипел зубами от боли, а руки Дерека невольно потянулись к задней части брюк. Лицо выпоротого вчера ученика покраснело. Реакция класса была разной. Более непослушные мальчики, кто сам чувствовал, что такое розга, тоже отнеслись к Дереку с жалостью и сочувствием. Лучшие ученики, наоборот, решили позабавиться над шалуном. Одна девушка, Целия Икр, громко хихикнула и щелкнула пальцами так, чтобы увидел Дерек.

Целия была хорошей ученицей – одной из любимых у Линды, но она не могла допустить ее забав.

– Целия Икр! Встань, девочка!

В смятении Целия встала, ее рот приоткрылся.

– Я вижу, – заговорила Линда, – что ты забыла, как вести себя на уроке. Ты забыла и про то, что непослушных девочек в школе тоже наказывают. Я думаю, ты изменишь свое мнение, когда я пошлю тебя к миссис Лонгворт.

Девчонка задрожала на глазах.

– О нет, мисс Чарлтон! Простите меня! – воскликнула напуганная ученица и сложила руки.

– Хорошо. Я сделаю заключение о твоем поведении в конце урока. А до тех пор постой-ка на своем месте с руками, положенными на голову.

Целия мгновенно подчинилась, не понимая, что это такое нашло на их обычно такую добрую учительницу. Она никогда не имела проблем в школе из-за мисс Чарлтон – не могла же она послать ее для порки розгами…

В конце урока Линда задержала Целию, которая стояла у своего стола, держа руки на голове. Учительница истории сообщила извиняющейся девчушке, что та вообще-то заслужила розги, но ее можно простить. Для этого ученица должна переписать предложение «Неправильно получать удовольствие из неудач других людей!» двести раз. Двести строк должны быть представлены Линде Чарлтон в шесть вечера.

Текст книги «Флагелляция в светской жизни»

Автор книги: Коллектив авторов

Жанр:

Эротика и секс

сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 39 страниц)

Порка на ночь

Это был последний раз, когда меня отшлёпали, хотя моей сестре доставалось ещё много-много раз.

Моя девятилетняя сестра Сьюзи и я жили в соседних комнатах, соединённых дверью. Лето было жарким и влажным, так что дверь мы оставляли открытой, чтобы был хоть какой-нибудь сквозняк.

Нам обоим уже была пора спать, но мы болтали о чем-то, хотя мама велела нам вести себя тихо. Так что когда мы услышали ее шаги вверх по лестнице, было ясно, что мы влипли.

Сначала она зашла в комнату Сьюзи и включила свет. Сьюзи испуганно захныкала, когда мама села на край кровати (который мне был отлично виден через открытую дверь) и стянула с нее одеяло.

Без единого слова мама подняла Сьюзи, уложила её к себе на колени и задрала ее ночнушку намного выше пояса. Из-за жары на Сьюзи больше ничего не было, так что без лишних заминок мама принялась как следует шлёпать Сьюзи.

Я был в пяти метрах и наблюдал за своей ревущей сестрёнкой, за ее маленькими розовеющими ягодицами, трясущимися и пляшущими в такт маминым шлепкам. Но интереснее всего мне было, какое же наказание ожидает меня.

Сьюзи шлёпали по попе, значит, мне предстояло что-то не менее серьёзное, ведь провинились мы с ней в равной мере. Всё же я не думал, что мама меня отшлёпает, потому что так меня не наказывали с возраста Сьюзи.

Когда мама решила, что с Сьюзи довольно, она уложила её, все еще плачущую, обратно в постель и прошла ко мне в комнату. И вдруг велела мне лечь на живот! (Видимо, она решила, что я слишком большой, чтобы лежать у неё на коленях).

порка на кроватиЯ был ошеломлён, но сделал, что велели. Она стянула вниз пижамные штаны, нагнулась над кроватью и отшлёпала меня так же сильно как Сьюзи. Если бы я был в возрасте Сьюзи, от такого наказания подушка была бы вся в слезах, как сейчас у неё. Но в 13 я был достаточно взрослым мальчиком, чтобы не проронить ни звука за всё время.

Когда мама ушла, наказание произвело должный эффект, и мы оба молчали всю ночь. Я лежал и слушал, как всхлипывания Сьюзи затихали и затихали, пока она не заснула. Я не спал. В ягодицах чувствовалась боль, потом она сменилась покалывающими ощущениями.

Через несколько минут и они исчезли, оставив лишь тепло, от которого было приятно. Я вылез из постели и сидел на радиаторе, смотря на ночное небо, а приятное тепло постепенно испарялось, а я хотел, чтобы оно оставалось как можно дольше.

Порка подругой семьи

Когда я был маленьким, родители меня никогда не шлёпали. Они много раз мне грозили, но я тут же начинал вести себя хорошо. А еще я видел, как шлёпали мою сестрёнку, и это было ужасно!

Однажды, когда мне было 12, родителям пришлось уехать из города. Они оставили меня у друга семьи по имени Марджи.

Марджи – одна из самых милых и добрых женщин, которые только бывают. Но я знал, что она шлёпает своих детей, когда они не слушаются. Когда родители оставляли меня, они бегло обсудили с Марджи, что мне позволяется и запрещается делать дома.

Еще они сказали Марджи, что если я буду плохо себя вести, она может делать со мной всё то же, что и со своими детьми, и наказывать, как ей кажется уместным. Я об этом не задумывался, и собирался просто не влипать в неприятности.

Но через день дела пошли на спад. Ее сын Вилли начал хулиганить и бегать по дому, и навязал мне свою шумную игру. Так мы резвились, и в какой-то момент картина упала со стены и стекло, которое её покрывало, разбилось.

Вилли тут же улизнул, а я почему-то так и остался стоять там, понимая, что спрятаться негде. Марджи прибежала в гостиную, посмотрела на картину, затем на меня, и ее лицо стало очень хмурым. Она ни слова не сказала, подошла ко мне, схватила за ухо и повела в другую комнату. Она велела мне ждать её там, у кровати, и сказала, что скоро вернётся.

Марджи вернулась через минуту, и у меня дыхание перехватило, когда я увидел у нее в руке большую щётку для волос. Я попытался ей объяснить, что это Вилли виноват, но язык заплетался, и слова не выговаривались. Взгляд я не мог оторвать от ее щётки.

Она стояла и слушала, скрестив руки на груди и раздражённо постукивая ногой по полу, пока ей не стало очевидно, что никаких дельных оправданий я не произнесу.

Марджи подошла к кровати и села. Она была привлекательная женщина, на ней были обтягивающие джинсы и футболка на лямках. Она подозвала меня к себе и, как только я подошёл, расстегнула на мне джинсы и быстро стянула их вниз. Порка подругой

Я был смертельно унижен тем, что она увидела меня в одних трусах в возрасте 12 лет, но прежде чем я успел опомниться, я уже лежал у неё на коленях, уставившись в пол в десяти сантиметрах от моего носа. И вдруг я почувствовал, что она снимает с меня трусы и холодный воздух обдувает мою голую попу.

Только тогда я осознал, что это мое первое шлёпанье в жизни, и занервничал, смогу я его выдержать или нет. Выбора у меня не было. Без единого слова она принялась шлепать меня по попе щёткой для волос. Я не мог поверить, что это так больно! Я не представлял себе, что вообще бывает так больно! А еще шлепок был такой громкий.

Она начала медленно, ударяя каждый раз по новому участку моей попы, а затем перешла к верхней части бёдер. После тридцати шлепков она стала ударять быстрее и больнее. Я взвизгивал при каждом ударе, а потом, ударов после пятидесяти она стала шлёпать по каждому месту два раза подряд.

К этому моменту я плакал навзрыд и чувствовал себя ужасно из-за того, что плакал как маленький. Наконец, после, наверное, сотни шлепков Марджи остановилась. Она подняла меня на ноги и сказала:

– Джон, тебе может показаться, что я наказала тебя слишком строго, но ты заслужил это. Если ещё когда-нибудь ты провинишься в этом доме, то получишь того же! А теперь марш в комнату и не выходи до ужина.

Я был рад тому, что все закончилось, и быстро ретировался. Часа два я просто лежал на животе, прислушиваясь к боли в нашлёпанной попе. Затем отец Вилли пришёл домой. Я слышал, как Марджи разговаривала с ним о происшествии с картиной.

Я расслышал, что Вилли накажет отец, и очень обрадовался, что мне это не грозит. Позже я был окончательно обрадован, узнав, что фраза “Вилли накажет отец” означала, что Вилли будет выпорот ремнём!

Порка при свидетелях

В большинстве семей, когда я рос, отшлёпать ребенка было самым распространенным способом поддержать дисциплину. Обычно наказания не были особо суровыми. Так что меня регулярно шлёпали и я воспринимал это как естественную часть нормального детства. Конечно, я не получал от этого удовольствия, но никогда и не пытался сопротивляться шлёпанью. Пока не стал тинэйджером.

Когда мне стукнуло 14, я стал воспринимать шлёпанье все с большей и большей неприязнью, так это сильно унижало мое созревающее чувство собственного достоинства, особенно, когда за дело принималась мама.

Каждый раз я качал права, что я слишком большой, чтобы с меня снимать штаны и шлёпать по голой попе щёткой для волос. Я перебрал все возможные аргументы, чтобы убедить ее пересмотреть свои методы.

Я подчеркивал, что наказание по голой попе слишком унизительно с учетом моего физического созревания (мама, я практически мужчина!). Я пытался настоять на «более взрослых» формах дисциплины, или хотя бы чтобы шлёпал меня отец.

К сожалению, этот аргумент отметался тут же; мама отвечала, что именно этот фактор – унижения – они с отцом считали самой эффективной частью шлёпанья. Более того, она говорила, что если я веду себя как маленький, то и шлёпать меня следует как маленького: по голой попе, лёжа у нее на коленях – вне зависимости от моего возраста, зреющего тела и неуместной гордости.

Однажды я неосмотрительно поднял эту тему одним субботним утром, когда мы с мамой были в гостях у маминой подруги миссис Вент. Случилось вот что: мама завела разговор о детях в целом, о том, как сложно их воспитывать, и о том, что отшлёпать ребенка – стопроцентно работающий метод, согласно её опыту.

В скорости разговор дошёл до сравнения методик шлёпанья в наших семьях и до унизительного обсуждения подробного сценария моих наказаний.

Конечно, такая тема для разговора была не внове. В детстве можно было уже привыкнуть к тому, что мама, например, невзначай расскажет кому-нибудь в твоём присутствии, как тебя приучали к горшку. Но этот разговор меня совершенно вывел из себя, и я выпалил что-то дерзкое, чем вызвал гневную перепалку с матерью, а затем, когда миссис Вент вмешалась в разговор – я нагрубил и ей.

К чему это привело? Мама сообщила, что, что бы я ни говорил, я, очевидно, всё ещё веду себя как ребёнок, и заработал себе ещё одно «детское» наказание, которое она не преминет применить, как только мы придём домой. Я, дурачок, заявил, что я уже большой, и не позволю ей это сделать. Тут в спор снова вмешалась миссис Вент.

Она спросила у мамы, зачем ей вдруг понадобилось ждать дома, и если это из-за неё, то маме не стоило беспокоиться: она привычна к виду нашлёпанных голых попок своих дочерей (одиннадцатилетней Тамми и восьмилетней Лизы), и не смутится при виде моей, а если надо – даже поможет!

Мама поблагодарила за её поддержку и сказала, что всё-таки отвезёт меня домой, потому что меня ждёт «свидание со щёткой для волос». Миссис Вент тут же вышла из кухни и через секунду вернулась с большой овальной деревянной щёткой для волос. Она уверила маму, что эта щётка отлично нагревает попы её дочек, причём довольно регулярно, и должна оказаться такой же эффективной с моей. Женщины переглянулись, и мама взяла щётку из рук миссис Вент.

Мама повернулась ко мне и ледяным тоном спросила, что мне больше нравится: тихо вернуться домой и быть отшлёпанным в домашней обстановке или получить по попе прямо там. Со злостью в голосе я ответил: ни то, ни другое, и рванул из кухни.

Минуту спустя я убедился, что в 14 я был еще не такой взрослый, как хотелось бы. Меня схватили и силком уложили к маме на колени, стянули с меня штаны, и мою голую попу мама нещадно шлёпала щёткой для волос миссис Вент.

Хуже того, минуты через четыре, когда я уже забыл, что я якобы взрослый, меня поставили в угол (трусы так и оставались на уровне лодыжек) как малыша, и мама объявила следующую статью моего приговора: мне предстояло выступить «на бис» – получить по голой попе на этот раз от миссис Вент – как только «моя попа немного остынет».

Когда я, ревя, стал угрожать, что буду сопротивляться, мама злым тоном пообещала, что в таком случае я получу ремня от отца, причём не только этим вечером, но и каждым вечером всей следующей недели. Конечно же, я сдался, и через полчаса я открыл для себя то, что Лиза и Тамми так хорошо знали, – что их мама не уступит моей в умении пользоваться щёткой для волос.

Хотя это была последняя моя взбучка от двух женщин сразу, это было не последнее шлёпанье – они продолжались почти до моих 16 лет, хотя и становились всё реже, по мере того как я начинал вести себя взрослее, а не только притворяться взрослым.

Ах, да! Выяснилось, что Лиза и Тамми Вент вернулись домой в самый неподходящий момент и наблюдали оба моих шлёпанья через окно на кухне. А раз они это увидели, то вскоре вся ребятня в округе хохотала над тем, что Скотти, так активно корчащий из себя взрослого, до сих пор получает по голой попе.

И уж конечно в последующие дни я был самым настоящим пай-мальчиком!

Порка ремнём или как меня наказывала мама

Порка мамаЧаще всего мне доставалось просто рукой – два раза или четыре, всегда почему-то четное количество шлепков. А вот для более основательных наказаний мама использовала ремень. Точнее, пять разных ремней. Даже сейчас, спустя много лет, я не спутал бы их ни с какими другими.

Один ремешок был мой собственный – тяжелый и узкий, из черного кожзаменителя. Если мама порола им, бывало очень больно.

Еще два – узкие лакированные пояса от маминых платьев. Один из них был мягким, и наказание им было чисто символическим. Зато другой, тонкий, но, увы, гибкий и тяжелый, по телу хлестал очень чувствительно.

Четвертый ремень тоже принадлежал маме: широкий, кожаный с металлическими украшениями. Мама его считала очень грозным орудием, но только раза два использовала для порки. На самом деле, боль он причинял несильную, больше шума. Разумеется, если бы мне всыпали внешней поверхностью, с металлом, то вмиг разодрали бы всю кожу. Но мама, естественно, порола меня только внутренней стороной, без железяк. Последний ремень вообще использовался только для порки. Его никто не носил, и висел он не с другими ремнями, а в кладовке. Это был старый кожаный ремень с поблекшей пряжкой. Не помню, откуда он взялся.

Если мне случалось серьезно провиниться, мама строго, но спокойно приказывала мне идти с ней. Мы шли в маленькую комнату, где в шкафу висели ремни. И начинался долгий разговор. Не повышая голоса (если меня били, то никогда не кричали), мама выговаривала мне за мою провинность или за лень. Прочитав длинную нотацию, она начинала мне объяснять, что ей-то вовсе не хочется меня наказывать, что ей самой это нелегко, но уже ничего другого не остается, как только выпороть меня. Как правило, помолчав немного, она спрашивала меня, понимаю ли я, что она вынуждена так поступить из-за моего поведения, что иного выхода я ей просто не оставляю. Я реагировал по-разному – когда кивал головой и говорил “угу”, когда просто молчал, когда начинал умолять о прощении.

После этого мама брала меня за руку и вела к шкафу или к кладовке, откуда брала ремень. Иногда же она брала ремень и подходила ко мне сама. Ремень она держала в левой руке. Случалось, что перед поркой мама на час ставила меня в угол и вешала на спинку стула ремень, чтобы я смотрел на него и думал о предстоящей порке. Но чаще она сразу молча подводила меня за руку к софе. Тут были варианты – она или сама снимала с меня штаны, или приказывала мне снять их. Во втором случае предстояло всегда более суровое наказание.

Чаще всего я послушно снимал штаны и говорил: наказывай, только не очень больно. Иногда отказывался, и тогда мама меня обхватывала левой рукой с ремнем, а правой сдергивала штаны, а затем и трусы.

Затем мама говорила, чтобы я лег. Я покорно укладывался на живот, но мама всегда при этом держала меня за плечи, помогая лечь. Потом она задирала мне рубашку с майкой, так что зад становился вовсе голым. Мама складывала ремень вдвое. Пряжкой она не била – пряжкой меня в четырехлетнем возрасте вытянула пару раз бабушка, когда я ее зимой на балконе запер.

Мама левой рукой брала мою правую руку, клала ее на спину пониже лопаток и наваливалась на меня всем своим весом. И порка начиналась.

Первый удар всегда был болезненным. До сих пор помню, как неожиданно вспыхивала в заду жгучая боль, когда ремень опускался с негромким свистом на мои ягодицы, издавая сухой шлепок (или звучный – это зависело от ширины ремня). А потом следовал второй удар, третий. Зад прямо обжигала боль. Где-то после пятого шлепка она уже не отпускала, так и пульсировала, то ослабевая, то вспыхивая с новой силой после удара.

Количество ударов оговаривалось крайне редко. Как правило, мама била без счета. В среднем получалось ударов 5-10. За более серьезные проступки – 20–25. За самые крупные я получал где-то 40–50. Но это было раза два-три, не больше.

Иногда я сразу начинал плакать, иногда умолял о прощении. Случалось, пробовал протестовать. Как правило, после пятого удара я ревмя ревел, извиваясь от боли. Хотя вначале решал сдерживать слезы, и какое-то время старался не вскрикивать. Но потом все равно начинал плакать – скорее от обиды, чем от боли, Но боль брала свое в конце концов. Я начинал дергаться, извиваться всем телом, вихлять наказываемым местом. Мама наваливалась на меня левой рукой еще сильнее, а я ревел, дрыгал ногами, барахтался, высовывал язык, закусывал губы и начинал отчаянно верещать при каждом ударе: ой, не буду, ой, больно, ой, прости, не надо больше! И называл маму мамулей, мамулечкой, мамусей, перебирая все возможные ласковые обращения к ней.

А мама наносила мерные удары, стараясь, чтобы для меня они были как можно чувствительнее. Часто она монотонно приговаривала: Ага, что, больно? Больно? А так – больно? А вот так? А так? Будешь мать слушать? Будешь? Будешь?

Потом неожиданно мама меня отпускала и говорила, чтобы я вставал и одевался. Повесив ремень на место, она вела меня в ванную и помогала умыться. Потом я должен был просить у мамы прощения и обещать исправиться. Обычно я так и делал.

Примерно неделю после порки мы жили душа в душу с мамой. Она на меня не повышала голос, не ругала, всегда прощала мелкие проступки.

Порка секретарши

Место для званого вечера было выбрано хоть и просторное, но очень уютное. Свечи, полумрак, редкие торшеры создают островки тепла. На столах – легкая закуска, шампанское. Почему-то в этот раз был выбран скорее американский стиль праздника – шведский стол, и возможность для гостей разбиться на небольшие группки.

Грета тщательно готовилась к первому корпоративному празднику на новом рабочем месте. Да еще и с холостым, вроде как, начальником. Короткое бежевое платье, светлые туфли, удачно подчеркивающие стройные ноги черные чулки. В отличие от большинства немок, она обладала довольно миниатюрным телосложением, симпатичным личиком и рыжей копной волос. Обозрев себя в зеркало, она пришла в восторг, хотя сторонний наблюдатель счел бы ее внешний вид несколько безвкусным и несколько вульгарным. Взгляды мужчин на улице, прилипавшие к ногам, только добавили ей уверенности в себе. Грета, как многие немецкие женщины, была неплохо образованна, амбициозна, однако ее амбиции были однобоки – она хотела вести праздную жизнь домохозяйки, и желательно не слишком при этом напрягаться. Собственно, именно это и заставило ее устроиться в крупную английскую фирму секретаршей – немецкие зажиточные бюргеры все как один прижимисты, и о служанке, которая возьмет на себя тяжелые работы по дому, можно даже не мечтать.

Девушка взяла бокал шампанского и присела на подлокотник кресла, кокетливо демонстрируя длинные ноги. Дичь, на которую она охотилась, пока отсутствовала… Впрочем, она не скучала, посылая обворожительные улыбки проходящим мимо сотрудникам. Сотрудники, в зависимости от возраста и статуса, либо мило краснели, либо одобрительно пробегали взглядом по округлым коленкам, однако ни один не подошел начать разговор. Наконец дверь в очередной раз отворилась, и все празднующие потянулись почтительно здороваться с начальством. Начальство, настоящий английский джентльмен средних лет, вел под руку женщину в красном.

Поздоровавшись со всеми, Ричард, директор, представил свою спутницу:

– Прошу любить и жаловать – Мэри!

Грета насторожилась. Продолжения вроде «она моя супруга» не последовало, да и Мэри сразу отделилась от спутника, однако подозрительность не проходила. Впрочем… да что она может, сушеная английская вобла? Девушка мельком посмотрелась в темное стекло, облизнула губки и двинулась в атаку на дальний угол комнаты, где Ричард что-то бурно обсуждал с замом по развитию. Подхватив по пути два бокала пунша, она приблизилась к Ричарду и мурлыкающим голосом произнесла:

– Сэр, вы так напряжены… Не угодно ли вам немного расслабится и выпить глоток пунша.

Зам, наблюдающий эту сцену, незаметно покосился на директора. Тот еле заметно кивнул, и менеджер перешел в следующую группку общающихся, оставив начальство наедине с секретаршей.

Грета не заметила переглядываний, томно строя глазки Ричарду, но обрадовалась исчезновению мешавшего сотрудника. Ее не насторожило даже то, что больше никто из празднующих не стал подходить к шефу, а девушки из других отделов о чем-то тихо зашушукались и захихикали. Она стреляла глазками, аккуратно обнажала все большую поверхность бедер и была уверена в успехе – глаза Ричарда уже блестели в теплом желтом свете. Ничего не значащий разговор о погоде и работе перешел на природу, и Ричард предложил пройтись по особняку. Грета уже мысленно отдавала приказы служанке в собственном особняке…

Пройдясь по коридору, директор свернул в одну из комнат. Обстановка была простая – кровать, шкаф, да пару стульев с высокой спинкой. Секретарша сверкнула глазками, грациозно опустилась на кровать… Но тут дверь распахнулась, впустив Мэри. Замок защелкнулся…

Грета вскочила, победно поглядывая на соперницу. Однако Ричард не высказал ни малейшей растерянности, лишь насмешливо поглядывал на свою секретаршу. Смешная девчонка… Неплохая, но молодая и глупая. Неужели она не понимает, что не первая такая умная на его пути? Он взглянул на Мэри, в очередной раз восхитившись ее точеной фигурой, обрисованной длинным платьем, ее уверенностью в себе, ее яркой внешностью, позволяющей носить золотые украшения и не казаться вульгарной – Мэри была настоящей леди. Холодной, уверенной, величественной…

– Дорогая, твой черед. Очередная секретарша, ее зовут Грета. Прошу любить и жаловать…

Добавил:

– Но не жалеть!

Мэри присела на стул и насмешливо посмотрела на онемевшую от возмущения и все еще ничего не понимающую девушку.

Директор подошел к Грете и вдруг ловким движением отправил на колени Мэри. Скомандовал:

– Лежать! Теперь слушай – мне нужна сотрудница, которая будет работать, а не направлять все свои силы на кокетство, ясно тебе? Не ты первая, красавица, к сожалению, моя предыдущая вразумленная секретарша ушла в декрет. Мэри, дорогая, вправь ей мозги.

Холодно улыбаясь, леди в красном потянула на себя подол платья, обнажая подвязки и белые трусы. Грета все еще не верила… Она попыталась злобно ощериться на Мэри, надеясь, что охмуренный ею Ричард вступится за нее и выгонит эту треску вон, но… Тот пригвоздил ее тяжелым взглядом к ненавистным коленям и сообщил:

– Или мы вправляем тебе мозги на место сейчас, дорогуша, или ты уволена.

И вышел.

Мэри спокойно произнесла:

– Ну что, юная леди, у вас есть выбор. Или вы хотите сохранить свое место, и тогда лежите спокойно сейчас, или можете брать расчет.

Грета, скрипнув зубами, промолчала, однако не дернулась.

– Что ж… Думаю, вам нелишне будет узнать, чем отличается немецкое воспитание от английской дисциплины.

Мэри спокойно спустила с девушки трусы, и первый шлепок опустился на зад воспитываемой. Секретарша не дернулась, дав себе слово достойно перенести происходящее и хотя бы так досадить этой грымзе. Правда, ее никогда не шлепали… Но первый шлепок, хоть и был достаточно сильным, был вполне терпимым.

Мэри методично продолжала, сопровождая свои слова резкими шлепками:

– Запомните, леди, в ваши обязанности не входит кокетство с начальством. Вы должны уметь следить за собой. Вы должны уметь сохранять достоинство. Вы должны научиться думать, прежде чем что-либо делать…

Грета уже на втором предложении не удержалась и недоуменно дернулась – оказывается, если не останавливаться, ладонью можно причинить значительные… неудобства заду. К пятому предложению она уже вовсю пыталась увести ягодицы в сторону от карающей руки. Вскакивать она решалась, боясь потерять работу, а когда девушка, не выдержав, попыталась прикрыться правой рукой, Мэри поймала ее за запястье и надежно зафиксировала руку на пояснице. «Вот гадина!» – бродили злобные мысли в рыжей голове. «А сама то как в люди выбралась??!»

Почувствовав, видимо, что воспитуемая не раскаялась, Мэри протянула руку к столу и взяла лежавшую там деревянную расческу.

– А теперь, дорогая, начнем серьезный разговор.

Первый удар впечатался в уже розовые ягодицы. Грета ойкнула от удивления, но попыталась сразу прикусить язычок.

– Запомните, юная леди, что черные чулки или колготки не могут считаться нормальной офисной одеждой. К сожалению, у вас не смогли воспитать вкус в детстве, но я постараюсь это исправить.

Грета уже не только виляла попой, но и хныкала в голос. Мерная речь воспитательницы наконец начала проникать не только в уши, но и в мозг. Уже не думая об оскорблениях, она даже против воли запоминала советы относительно своего внешнего вида и поведения, впечатываемые в ее зад при помощи безобидной вроде бы расчески. Поток хныканий и ойканий перекрывал спокойный голос:

– И наконец, повторяю еще раз для закрепления – учитесь вести себя с достоинством и не надеяться на то, что вы сядете богатому мужу на шею, юная леди!

Расческа пулеметной очередью прошлась по обеим ягодицам поочередно. Грета завыла, забилась, однако строгая воспитательница без труда ее удержала. Орудие наказания вновь увесисто впечаталось в горячий зад.

– Ай! Простите! Простите пожалуйста, я больше не будуууу!

Немка, заливаясь слезами, не сразу сообразила, что шлепки больше не терзают ее измученное седалище. Мэри подняла ее с колен:

Вставайте, дорогая. Надеюсь, вы запомнили урок и станете хорошей работницей. Приведите себя в порядок, здесь рядом есть ванная. И еще… учтите, практически все сотрудницы данной фирмы прошли через подобное.

Грета отпустила наказанное место и остолбенела.

* * *

Через три года молодая успешная сотрудница одной известной английской компании в Германии прощалась с коллегами – ее повысили и перевели в другой филиал. На выходе из офиса ее ждал симпатичный молодой человек. Она счастливо улыбнулась, и чуть искоса посмотрела на входящую в здание девушку в неприлично короткой юбке – Ричард опять искал секретаршу… Грета сочувственно посмотрела вслед девушке, но промолчала – без того урока она вряд ли бы достигла того, что у нее уже было. Однако рука машинально потерла зад…

Что будет с дочерью, которую наказывал отец?

Мне не раз приходилось работать – и в группе, и индивидуально – с женщинами, которых в детстве наказывали отцы: шлепали, ставили в угол, ругали. Это оставляет неизгладимый след в психике. Требуется много времени и сил, чтобы сгладить последствия отцовской агрессии.

Отец для ребенка – олицетворение силы, власти. А для девочки отец – еще и первый в жизни мужчина, объект поклонения. Он тот, от кого ей важно услышать, что она «принцесса».

Что происходит, если отец физически или морально давит на дочь? Как и любому живому существу при нападении на него, девочке ничего не остается, как пытаться себя защитить. Животные пытаются убежать, а если не получается – кусаются, царапаются, дерутся. Куда бежать девочке от «воспитателя» – отца, хватающегося за ремень? Сначала к матери. Но как та поступит? Защитит или отвернется, возьмет ребенка и уйдет из дома или отругает дочь, поплачет и призовет потерпеть…

Здоровое поведение матери – сказать мужу: «Убери ремень! Не смей бить ребенка!»

Здоровое поведение матери – сказать мужу: «Убери ремень! Не смей бить ребенка!», если он трезвый. Или схватить детей и выбежать из дома, если муж пьяный и агрессивный. Ничуть не лучше, если на глазах детей отец будет бить их мать.

Но это если есть куда уйти. Бывает, что для этого нужно время и ресурсы. Если их нет, то матери остается сочувствовать ребенку и просить у него прощения за то, что она как мать не может дать ему безопасность. Ведь это его тело и никто не имеет права делать ему больно. Даже в целях воспитания.

«Воспитание» ремнем – это физическое насилие, оно нарушает физическую целостность кожи и мягких тканей ребенка. И даже демонстрация ремня – насилие: ребенок в голове достроит картинку ужаса, когда он получает этим ремнем по телу. Страх превратит отца в монстра, а дочь – в жертву. «Послушание» будет именно из страха, а не из понимания ситуации. Это не воспитание, а дрессировка!

Для маленькой девочки отец – практически бог. Сильный, все решающий и умеющий

Для маленькой девочки отец – практически бог. Сильный, все решающий и умеющий. Отец – та самая «надежная опора», о которой потом мечтают женщины, ища ее в других мужчинах. Девочка – 15 килограмм, отец – 80. Сопоставьте размер рук, представьте папины руки, на которые опирается ребенок. Его руки закрывают почти всю ее спину! С такой опорой ничего в мире не страшно.

Кроме одного: если эти руки берут ремень, если они бьют. Многие мои клиентки рассказывают, что им хватало даже просто крика отца: все тело парализовывало, страшно было «до одури». Почему так? А потому, что в этот момент у девочки решится весь мир, мир предает ее. Мир – страшное место, и от разгневанного «бога» нет защиты.

Какие отношения могут сложиться у нее в будущем?

Вот она выросла, стала подростком. Сильный мужчина прижимает ее к стенке лифта, толкает в машину. Что ей подскажет ей детский опыт? Скорее всего: «сдайся, а то будет еще хуже».

Но может сработать и другая реакция. Девочка не сломалась: собрала всю свою энергию, боль, волю в кулачок и дала себе обещание никогда не сдаваться, выдержать все. Тогда девочка «накачивает» роль воительницы, амазонки. Женщины, борющейся за справедливость, за права обиженных. Она защищает других женщин, да и себя. Это называется «архетип Артемиды». Согласно мифу, богиня Артемида соревнуется с братом Аполлоном в точности стрельбы. В ответ на брошенный им вызов застрелить лань, она стреляет и убивает… но не оленя, а своего возлюбленного.

Какие отношения могут сложиться в будущем, если девочка приняла решение всегда быть воином и ни в чем не уступать мужчинам? Она так и будет бороться со своим мужчиной за власть, за справедливость. Ей будет трудно принимать другого, находить точки соприкосновения с ним.

Если любовь болезненна в детстве, человек будет встречаться с «болезненной любовью» и во взрослой жизни. Либо потому, что иного не знает, либо чтобы «переиграть» ситуацию и получить другую любовь. Третий вариант – вообще избегать любовных отношений.

Каким будет партнер женщины, которую в детстве отец «воспитывал ремнем»?

Типовых сценария два: либо похожим на отца, властным и агрессивным, либо «ни рыбой, ни мясом», чтобы пальцем не тронул. Но второй вариант, судя по опыту моих клиенток, очень обманчив. Внешне не агрессивный, такой партнер может проявлять пассивную агрессию: толком не зарабатывать, сидеть дома, никуда не ходить, выпивать, подкалывать, обесценивать. Такой человек тоже «наказывает» ее, просто не впрямую.

Но дело не только и не столько в ремне. Когда отец часами воспитывает, ругает, отчитывает, «наезжает» – это не менее тяжелое насилие, чем удар. Девочка превращается в заложника, а отец – в террориста. Ей просто некуда идти, и она терпит. Многие мои клиентки восклицали: «Лучше бы ударил!» Это вербальное насилие, часто прикрываемое «заботой о ребенке».

Захочет ли в будущем успешная женщина слышать оскорбления, терпеть давление со стороны мужчин? Сможет ли она договариваться или будет сразу хлопать дверью, чтобы не повторилось то, что было в детстве с папой? Чаще всего ей претит сама идея выяснения отношений. Но когда конфликт накапливается и не разрешается, семья, как правило, распадается.

связь физического насилия и сексуальности

Сложная, трудно прорабатываемая тема – связь физического насилия и сексуальности. Ремень чаще всего попадает по низу спины. В результате у девочки смыкается сексуальность, детская «любовь» к папе и физическая боль. Стыд своей обнаженности – и одновременно возбуждение. Как это может сказаться потом на ее сексуальных пристрастиях? А на эмоциональных? «Любовь – это когда больно!»

В будущем она станет ждать от мужчин предательства – и, скорее всего, они предадут. Ведь она таких и будет искать – похожих на папу

А если отец испытает в этот момент сексуальное возбуждение? Он может испугаться и закрыться от девочки навсегда, лишь бы чего не вышло. Отца было много, но он вдруг «исчез». Девочка «потеряла» папу навсегда и не знает, почему. В будущем она станет ждать от мужчин такого же предательства – и, скорее всего, они предадут. Ведь она таких и будет искать – похожих на папу.

И последнее. Самооценка. «Я плохая!» «Я недостаточно хороша для папы…» Может ли такая женщина претендовать на достойного партнера? Может ли она быть уверенной в себе? Есть ли у нее право на ошибку, если папа при каждом ее промахе так недоволен, что хватается за ремень?

Что ей придется пройти, чтобы сказать: «Я могу любить и быть любимой. Со мной все в порядке. Я достаточно хороша. Я женщина и достойна уважения. Я заслуживаю, чтобы со мной считались?»

Что придется ей пройти, чтобы вернуть свою женскую силу?..